Взяв губку, Анна осторожно провела ею по плечу, чувствуя, как под её прикосновением кожа обретает странное, зловещее тепло. Пена, стекающая с её рук, образовывала в воде узоры, слишком сложные для случайности, словно реальность пыталась передать какое-то послание. Каждое движение губки вызывало в её душе необъяснимую тревогу, как будто она терзала не своё тело, а оболочку чего-то инородного, давно заснувшего в её плоти. Когда она посмотрела в зеркало, её отражение улыбнулось шире, чем могла бы улыбнуться она сама, и глаза в нём блеснули непривычной, чужой мудростью.

Женька стоял как вкопанный и долго смотрел на место, где только что был человек. В воздухе витало странное ощущение незавершённости — как будто кто-то тихонько приоткрыл дверь, за которой происходило что-то важное, но тут же её закрыл, оставив лишь смутное воспоминание о происходившем там. Вокруг всё было как обычно: серое китайское небо, влажный асфальт и запах — смесь старого курева, мокрого бетона и дешёвых духов. Но Женька вдруг понял, что это “как обычно” слишком уж старательно притворяется собой. Как будто кто-то незаметно подменил реальность на чуть-чуть фальшивую копию.